65,63 ↑ 100 JPY
11,21 ↓ 10 CNY
72,22 ↓ USD
63,94 ↓ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+14° ветер 3 м/c
20 июня
Воскресенье

Общество

Иррациональный рационалист

- Пан Занусси, в львиной доле ваших фильмов русская литература играет весьма немаловажную роль. В "Защитных цветах" все вообще вертится вокруг сцены из "Бесов", очень явственны аллюзии из "Отца Сергия" в ленте с Робертом Пауэллом, где он отрубает себе палец. В нынешнем фильме возникает Чехов. И это только если вспоминать навскидку. Итак, чем же для вас является наша литература?

"Парк культуры" беседует с победителем ММКФ, польским режиссером Кшиштофом Занусси.

- Мы все, поляки и вообще европейцы, абсорбировали огромную часть русской литературы, особенно 19 века, как и музыки... Она уже является частью сокровищницы европейской культуры. Я вообще забываю, что Достоевский - русский. Он - мой, как Томас Манн, Камю или Сервантес. Конечно, как вашему соседу русская литература мне все-таки ближе, чем среднему французу или американцу. В нашем веке Набоков очень сильно отразился на моем мышлении, на вкусе. Как и Бродский: я был под огромным впечатлением и от его поэзии, и от его личности, когда с ним встречался. Это настолько нормально, что я уже не вижу, что это Россия, хотя, конечно, это она.

Справка "Н". Режиссер и сценарист. Родился в 1939 г. изучал физику в Варшавском университете и философию в Ягеллонском университете в Кракове. Окончил режиссерское отделение Высшей Государственной киношколы в Лодзи (1966). Дипломная работа - "Смерть провинциала" - удостоена премий на МКФ в Венеции, Мангейме, Вальядолиде и Москве, а также отечественных призов. С 1987 г. работает также в театре. На завершившемся ММКФ получил главную премию за фильм "Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем".

- Это видят другие, по крайней мере здесь. Нет ли у вас ощущения, что это превращается в фирменный логотип, клише: кино Занусси с непременными русскими аллюзиями и цитатами.

- Для меня это не имеет никакого значения. Я настолько рационалист и человек латинского образования и латинской ориентации, что меня совершенно не тревожит, что я могу русифицироваться... По менталитету, по реакциям я принадлежу к другому кругу. Конечно, Россия меня привлекает, однако она чужая - по мышлению, по темпераменту... Я не могу идентифицироваться с местными реакциями, с чувствительностью. Я даже не славянин - по происхождению я итальянец. Да и вообще, сейчас никто в мире не говорит: я германин, я славянин. Это 19 век, это уже прошло. Язык, культура, при этом, конечно, имеют значение.

- Похоже, вы наш язык и культуру все-таки любите, как, впрочем, и страну: часто приезжаете, превосходно говорите по-русски. Не возникало ли у вас желания поработать с русскими актерами с их фактурой, с их школой?

- Еще в советские времена я долго и тяжело искал случая, возможности поработать с Олегом Табаковым. Теперь он директор МХАТа. Мечтал, но, увы, ничего не получилось. Или с Чуриковой. Увлекательные актеры. Сейчас в одной из моих телевизионных работ снимался украинец Богдан Ступка, но он и по-польски может играть... Тоже была борьба, чтобы этого добиться. Из молодых актеров есть Миронов, которого я хотел видеть в своей картине, но и там не удалось в первый раз. Был у меня один актер, он хорошо играет по-английски - Руднянский, известный по своему исполнению Клима Самгина. Я надеюсь, будут и другие.

- Ваш последний фильм имеет много общего с более ранней работой, "Иллюминацией", вплоть до повторения сюжетных ходов...

- Конечно.

- Он был тоже очень рационально построен, но куда более амбивалентен: тогда вы останавливались, лишь задав вопросы, теперь вы на них отвечаете. Конец "Жизни как смертельной болезни" даже несколько прямолинеен: своей назидательностью он напоминает средневековую басню. Я говорю о сцене, где мертвый герой, лежа на анатомическом столе, говорит молодому другу-медику: "Это только плоть, вскрывай меня смелее"...

- Ну, прошло двадцать пять лет, и тогдашний фильм снят с позиций гораздо более молодого человека. Но дело даже не в этом. Тогда в мире было слишком много уверенности, на все существовал ответ. В нашем коммунистическом мире ответ был - марксизм. К чему мы идем, на чем построен мир, кто есть человек - на все был официальный ответ. Тогда сомнение - это было первое разбитие этой уверенности. Сегодня мир совсем другой: все как будто потеряли компас, все разбилось, даже сами сомнения. Тогда уже стоит сказать, на что я надеюсь... Я не слишком эволюционировал, просто изменился контекст.

- Кстати, о контексте. Вы не видели фильмы из конкурсной программы?

- Увы, я здесь всего два дня.

- Глава отборочной комиссии назвал ее лихой, но чаще приходилось слыщать такие характеристики, как кислая, унылая... Сплошные отрицательные эпитеты.

- Может быть, таковы и кино, и вообще культура современного мира. Я не думаю, что здесь отбор был особенно неудачным. Я подозреваю, что не из чего выбирать: отборщики в Канне тоже очень сильно ругались...

- Приходилось слышать такое и о Берлине. Налицо явные признаки кризиса фестивального движения. Что, по-вашему, нужно с этим делать?

- Только пробовать прожить этот период. Если есть вера, что это пройдет, надо действовать, если нет - значит, надо закрыть... У меня эта вера пока есть.

Поделиться:

Наверх