67,72 ↓ 100 JPY
11,50 ↓ 10 CNY
74,00 ↓ USD
65,60 ↓ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+11° ветер 2 м/c
17 мая
Понедельник

Общество

Пырков и хаос

В галерее "Портмэй" открылась выставка неоднозначного художника-абстракциониста

Хаос, царящий в пространстве современной мысли, Александр Пырков невольно наделяет эстетической ценностью. И вот как это происходит: от абстрактных полотен художника к зрителю возвращаются попытки понять увиденное, окрашиваясь при этом чисто художественными переживаниями - смутными впечатлениями от смягченных тонов почти одноцветных картин. Стоит заметить, что Пырков - очень дорогой художник, и его выставка состоялась благодаря спонсорской поддержке компании "Арго-1".

Проще говоря, зритель видит нечто приятное глазу и пытается объяснить это. Потому что нечто - это картина, выставленная напоказ в галерее, но, поскольку создана она так, что ясно понять ее нельзя, к зрителю возвращается его же вопрос (или что-то в этом роде), оживленный некоторыми эстетическими импульсами. Эта процедура может повторяться долго - в зависимости от упорства, чувствительности, эрудиции и честности глядящего. Вероятно, до тех пор, пока не отыщется или не оформится нечто более-менее успокаивающее. Какая-нибудь идея, которая могла бы объяснить увиденное. Как показывает практика, таких идей несколько.

Дао и догма

В последние годы творчество Александра Пыркова, художника, широко известного не только во Владивостоке, рассматривают в контексте восточной философии. И это неслучайно. Его абстрактные картины выглядят как воплощенная живородящая пустота, как космос, как энергия, делающая пространство сущим. Сам автор рассказывает о том, как лет десять назад в Корее настоятель монастыря, едва взглянув на картины, назвал их изображением даосской философии. Выставляясь впоследствии на Западе, в частности в Германии, Пырков говорил, что после признания на Востоке "западная критика ему уже не страшна".

Подобную точку зрения развивала известный приморский арт-критик Марина Куликова, цитируя древнекитайские даосские трактаты (Ли Жихуа: "В работе кистью важно, чтобы каждое движение заключало в себе изобразительную реальность и в то же время пустоту, ибо в пустоте идея обретает духовную жизнь"). Используя идеи даосизма, Куликова утверждала, что картины Пыркова "локализуют характеристики пространства, в котором автор может существовать, и формируют особое состояние концентрации ума, при котором проявляется свобода, доходящая до вакуума".

По словам художника, "находясь в состоянии огромного напряжения, необходимо сконцентрировать этот вакуум и воплотить его на двухмерной поверхности холста". Критик вторила ему: "Это загадочное "здесь и там" - порой простое, а порой многосмысловое - манит своей амбивалентностью и возможностью почувствовать мутации не только пространства, но игру нашего сознания".

Изящная и глубокомысленная концепция, которая все равно порождает вопросы. Потому что похожа на догму. Взглянуть на творчество Пыркова с западной точки зрения не менее интересно. Художник называет своими учителями Сезанна и Мазаччо (чье влияние уловить трудно). К тому же на Востоке, при всей его любви к монохромным изображениям, загадочным и экспрессивным, живопись не достигла такой проработки, как на Западе. И сам Пырков тому свидетельство.

Метафора и реальность

Другой вариант трактовки чуть более критичен. Картины Александра Пыркова из серии "Метаморфозы пространства", представленные в галерее "Портмэй", - это лишь отстраненная имитация сути пространства, материи в своей первооснове. Это оформленный художественный язык, развивающий данную тему. И не больше. Тут можно вспомнить более ранние серии "Первобытные мифы" и "500 мутаций", в которых художником показана та же тема. Причем по внешним характеристикам более ярко и изощренно. Как бы то ни было, зритель вправе заметить: все это ограничено рамой, поэтому я не могу воспринимать этот язык иначе, чем как красивую теорию. Ведь держится она на том, и только на том, что пространство, мир существуют по законам, согласным с законами эстетики. Именно по этим законам созданы картины, которые представляют утонченные композиции, уравновешенные по формам и цветовым массам.

Но так ли это на самом деле? И можно ли назвать эстетику чем-то универсальным? Эти вопросы приближают нас к истокам авангарда. Пырков не повторяет предшественников, но и не снимает поставленных авангардистами проблем.

Можно заметить, что от Малевича (который многим приходит на ум рядом с картинами Пыркова) приморского художника отличает совершенно иная направленность искусства, иная сфера интересов. Пырков не излагает идею, избегая конечности жеста, он показывает ее формирование, становление. Идею безграничной возможности, которую можно вычитать у Малевича, Пырков как бы овеществляет и одновременно лишает фиксации.

Далее. От американского экспрессионизма (который тоже приходит на ум) Пыркова отличает равнодушие к внешней эстетике, неожиданной мощи цвета и форм, которые цепляют зрителя по эту сторону жизни. Пырков приглушает свои цвета и формы до еле уловимых масс, воссоздающих как бы среду сознания.

И здесь снова возникают те же вопросы. Когда речь заходит о среде (а она все-таки неведома), неизменно возникает метафоричность. Она основана на предполагаемом равенстве среды сознания и пространства. Задача художника - заставить зрителя поверить в эту метафору, но держать ее при этом, как птицу: не слишком свободно, чтобы не улетела в идеалистические сферы, и не слишком крепко, чтобы не придушить и сохранить жизнь всему произведению.

Вера и правда

Когда птицу метафоры выпускают из рук художника сами зрители, получается еще более идеалистичный вариант. Картина сама по себе становится явлением живородящей энергии, пронизывающей пространство. И холст, и художник, и зритель - вот части этого неясного, но ощутимого потока. Может быть, это дао, эманация бога и т.п. И картина - это уже почти икона, показывающая гораздо больше, чем традиционные религиозные символы.

Разговор об иконе неслучаен, ведь в такой постановке вопроса - как мы соотносимся с метаморфозами пространства? - полотно претендует на участие в основных проблемах морали (Что мы? Кто мы? Зачем мы? И т.п.). В такой интерпретации картина проходит под прицелом веры или верований, которые - надо признать - все без исключения построены на абсолютно неоднозначных и недоказуемых утверждениях.

Эстетика и антиэстетика

Можно посмотреть на картины Пыркова и лишь как на сочетания неких размытых форм и цветовых пятен на конкретных холстах, которым я - из уважения к своему уму - не имею никаких оснований придавать какое бы то ни было значение, кроме эстетического. Ничто в этом мире не обнажает свою сущность. А назвать красоту его сущностью у меня не поворачивается язык. Возможно, красота - это то, чего ему как раз не хватает.

Я могу вообще не счесть это красивым и достойным называться искусством. Почему бы и нет? Даже если осознаю и чувствую все моменты, перечисленные выше. Может, именно в силу этого. Допустим, я обладаю своей точкой зрения по этому предмету. И так далее. Поскольку эти и другие идеи в некотором смысле могут противоречить друг другу, могут соприкасаться, множиться и наслаиваться, а также отягощаться другими знаниями и методами - экономикой, социологией или психологией... Вполне вероятен такой конец экскурсии, который вначале и был описан: хаос, обозначенный тем, что его вызвало.

Владивосток и конец

Наконец, если отгородиться от всех возможных теорий, зритель просто увидит около трех десятков окрашенных в один основной цвет полотен. Либо этот доминирующий цвет черный, либо серый, либо зеленый, либо какой-то средне-темный с мелкими и крупными черными, коричневатыми или красноватыми пятнами. Фактура полотен насыщенна - слои масляной краски на некоторых работах выпирают мелкой рябью. Чаще всего картины Пыркова испещрены произвольными кривыми линиями разной длины: от крошечных штрихов до широких - на все полотно.

Зритель видит почти монохромные вибрирующие поверхности, элементы которых между тем крепко скомпонованы и дают иллюзию объема. Вполне вероятно, что эти вибрации цвета и форм воспримутся чистой музыкой Владивостока. Музыкой, лишенной смысла. Музыкой неповторимой, утонченной и изменчивой, с до сих пор слабо выраженной сущностью, в которой ветер с моря, туманы, небо и солнце перемешаны с грязью, криками детей, стонами женщин, улыбающимися лицами и рожами торговцев и уголовников...

Евгений Панкратьев

Поделиться:

Наверх