65,63 ↑ 100 JPY
11,21 ↓ 10 CNY
72,22 ↓ USD
63,94 ↓ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+19° ветер 1 м/c
19 июня
Суббота

Общество

С гениями на равных

С "благословения" Пауло Коэльо переводчик Александр Богдановский "греется в лучах его ослепительной славы"

Сегодня в России выходят в свет новая книга Пауло Коэльо "Заир" и продолжение приключений капитана Алатристе - "Испанская ярость" Артуро Переса-Реверте - в переводе Александра Богдановского. Что бы там ни говорили противники "моды на чтиво", это действительно культовая литература. Но стала бы она таковой для нас, русскоязычных, если бы не блистательный талант переводчика? Который, кстати, сам считается почти классиком в своей профессии...

Александр Богдановский, к счастью, не отказался поговорить с нами о "трудностях перевода" (ну что поделаешь, фразочка эта сегодня на слуху!), благо и электронная почта действует...

- Александр Сергеевич, что может и чего не может сделать для книги переводчик?

- Роль переводчика - огромна. А сделать он может все, кроме одного - сорвать стоп-кран, заметив на рельсах Анну Каренину. Все прочее - его священный долг. Прямо пропорциональна его роли и лежащая на нем ответственность.

- Случается, автор допускает грубые фактические ошибки, противоречит сам себе. Имеет ли право переводчик сглаживать такие ляпы? Должен ли править корявости стиля? Ведь зачастую в подобных промахах авторов рецензенты обвиняют именно переводчиков и редакторов.

- Имеет. Должен. Довольно и того, опять же, что он не в силах спасти Анну Каренину. Мы не имеем права на корявости Льва Толстого, ибо нас обвинят в неграмотности и косоглазии, искажающем ракурс повествования, но, для того чтобы показать нечто подобное толстовскому своеобразию, есть приемы и методы, не всегда осознаваемые и еще реже формулируемые внятно. Однако есть.

- Каковы ваши отношения с текстом оригинала? Часто переводчик во время работы просто ненавидит автора. Возникают ли у вас подобные отношения любви-ненависти?

- Молитва переводчика: "Боже, пошли хорошего автора!" Очень хочется, чтобы совпадала логика, углы зрения и способы их передачи словами. Чтобы он излагал события так, как хочется изложить их тебе, чтобы подбирал близкие тебе краски, двигался в схожем ритме. Бывают волшебные совпадения, когда фраза, которую ты собирался от всего сердца подарить автору, считая, что она ему пригодится, обнаруживалась на три сантиметра ниже - слово в слово. Иначе как наитием это назвать нельзя. Если это есть, то любую философию, любые, даже самые чудовищно вычурные, стилевые изыски и нагромождения приму с благодарностью и постараюсь передать. Ненависть же, естественно, возникает при столкновении с непрописанным куском, когда, например, сказано, что орлиный нос придавал герою сходство с соколом...

- К кому из переведенных вами писателей вы испытываете наибольшую симпатию - как к личности и как к литератору?

- Мне чрезвычайно мил - как-то почти по-родственному - Жоржи Амаду. Совсем иное - более возвышенное чувство - питаю к Марио Варгасу Льосе. Он вызывает у меня огромное уважение, как и Жозе Сарамаго, не знающий жалости ни к себе, ни к читателю, никак не облегчающий ему процесс постижения занимательностью, закрученной интригой или хотя бы членением на абзацы... Он, вероятно, исходит из принципа: "Стерпится - слюбится". А вот Льоса прекрасно понимает, какое это мощное оружие - динамичный сюжет, и пользуется им не хуже Буссенара. Зато у перуанца свой высокий снобизм: "Все свое!" - он будто с брезгливостью относится к разного рода устойчивым сочетаниям, гнушается поговорками, идиомами, фразеологизмами, видя в них некую затертость, вторичность, бэушность, по-нашему говоря... Сарамаго же их взламывает, плющит, корежит, переосмысляет, не пропуская ни "минута казалась вечностью", ни "занималась заря". Непременно спросит: "Чем же она занималась?" И сам же ответит так, что мало не покажется: не "испытывала страдания". Примеров десятки.

А личности? Что мне до личностей? Один - крайне правый, другой - левее некуда, но едва ли это отражается "на письме". Я не знаком ни с тем, ни с другим. Хороший писатель по определению - крупная личность. Можно ли умолчать здесь о Пауло Коэльо, благо в лучах его ослепительной славы греюсь и я? Нельзя умолчать. Никак нельзя. И вот уже два года я, почти не отвлекаясь, работаю над - или с - Пересом-Реверте.

- Ваш перевод книг Артуро Переса-Реверте, на мой взгляд, - лучший из всех сделанных доныне. Насколько сложно было работать с его текстами?

- Спасибо на добром слове. Работа над серией "Приключения капитана Алатристе", которой предшествовал перевод "Тени орла", доставляет мне большое удовольствие, а это, по-моему, всегда чувствуется в тексте. Настоящая, в полном смысле слова, беллетристика, не претендующая на философскую глубину, но яркая и, я бы сказал, звонкая, насыщенная множеством ударных, репризных реплик, прослоенная смешными и острыми стихами великих испанцев Золотого века и размышлениями о "блеске и нищете" Испании, которые оказываются весьма актуальны...

Фактура "Тени орла" не просто предполагает, а зычно требует активного словесного изобретательства со стороны переводчика. Если фамилия французского генерала Braguette (по-французски - "ширинка"), то сам бог велел назвать его в переводе Клапан-Брюк, а Fuckerman'а (корень слова ясен?) - Совокюпманом. Переводчик тут "в своем праве", тем паче, что автор облегчил ему задачу, сам обозначив место действия как Sbodunovo, заставив русских говорить друг другу: Pobieda, tovarisch! Это я так пытаюсь ответить на имевшие место упреки в чрезмерной вольности и даже "голимом стебе".

Возвращаясь к нашему капитану, скажу, что это благодарный материал, хотя и, сознаюсь, немного вторичный. Но автор и не тщится поразить оригинальностью концепции. Это талантливая стилизация, бульварный приключенческий роман, переписанный человеком ХХ века. Образ главного героя развивается медленно, и, я полагаю, нас ждет еще немало неожиданностей, ибо этот "киллер с понятиями" от книги к книге обретает новые черты. Работа нелегкая, требующая всяких разысканий и штудий: что пили, в чем ходили, чем сражались... Автор высоко ценит достоверность фактуры и протазан с кулевриной не путает, так что приходится соответствовать... А главные сложности, мне кажется, еще впереди, не зря же сказано: "Приедается все..." Поглядим, дано ли примелькаться Диего Алатристе. Чрезвычайно интересно будет увидеть его на экране в исполнении Виго Мортенсена.

- Наталья Трауберг как-то сказала, что ей понравилась книга Стивена Фрая "Лжец", однако она не умеет подобрать ключ к такой литературе. Случается так, что вы не можете подобрать ключ к какому-то роду литературы?

- Сколько угодно. Даже и пытаться не буду. Мне кажется, существует целый пласт литературы, которую я бы не взялся переводить ни за что на свете. Пропади она пропадом!

- Случается, переводчику нужен какой-то камертон - русский писатель, который помог бы понять точнее интонацию автора. Требуется ли вам такой камертон? Если да, то кто для вас сыграл такую роль?

- Мне кажется, о мастерстве можно судить по легкости, с которой переводчик переключается из регистра в регистр... Возвращаясь к вашему вопросу, скажу, что впрямую - нет. Сильное воздействие на технологическую сторону моих занятий переводом - грубо говоря, на расстановку слов в строке - оказали Набоков, его "Лолита", и Бродский. Первое знакомство с их творчеством совпало с началом творчества моего. Проза одного и стихи другого были по всем параметрам бесконечно далеки от того, что я переводил в ту пору - "Лавку чудес" Жоржи Амаду, однако в чем-то самом главном очень помогли - показали, что писать, строить фразу, вить и ветвить ее можно не только на условном "переводческом" языке, пусть безупречно правильном, а совсем иначе.

Я очень щедро, на грани фола, заимствовал у многих русских писателей самого разного калибра (речь не о лексике, а о мелодике, о ритмических ходах), ибо полагаю, что это, как семь нот, которые принадлежат всем и никому. И какая-нибудь чужая стихотворная строчка может послужить интонационной основой для того, чтобы фраза в переводе зазвучала неожиданно и "по-русски". Кладезь русской литературы совершенно неисчерпаем, и никто мне не докажет, что эта инверсия, например, не моя.

Впрочем, так продолжалось только первые десять лет. Дальше - если конкретно, то с "Евангелия от Иисуса" Сарамаго - началось нечто иное и вполне самостоятельное. Не считать же камертоном Библию? А с другой стороны, почему бы и не считать? Предметом моей, опять же, гордости служат те места, которые мне более или менее удачно удалось стилизовать под тексты Ветхого и Нового Завета так, что я сам не всегда мог отличить, где цитата, а где придумано. И не на уровне наших шуток: "Возьми плоскогубцы твои в руку твою, ибо течет прокладка моя в кране моем..."

Разумеется, все это - с "благословения" автора, занимавшегося - на ином, более высоком уровне - тем же самым. И насчет уровня. Я не боюсь показаться нескромным, утверждая, что переводчик не должен чувствовать свою вторичность, не имеет права принимать по отношению к автору "позу покорности". Мы воссоздаем его текст на другом языке, мы не имеем отношения к сюжету и характерам, идеологии и философии, но к фактуре текста - самое непосредственное, а потому желательно не становиться слабым отзвуком, робким подобием, неким условным обозначением оригинала. Надо играть на равных - в отведенных нам рамках. Так мне кажется.

Александр Сергеевич Богдановский. Родился в 1952 году. Окончил португальское отделение филфака Ленинградского университета и аспирантуру по кафедре истории зарубежного театра ГИТИСа. Кандидат искусствоведения, член Союза писателей. Живет и работает в Москве. Один из виднейших мастеров художественного перевода. Переводил с португальского языка книги таких мэтров, как Жоржи Амаду ("Генералы песчаных карьеров", "Лавка чудес", "Исчезновение святой", "Каботажное плавание"), Жозе Сарамаго ("Поднявшийся с земли", "Евангелие от Иисуса", "Каменный плот", "Год смерти Рикардо Рейса") и главного гуру современности - Пауло Коэльо. С испанского перевел романы перуанца Марио Варгаса Льосы ("Война конца света", "Разговор в "Соборе"), никарагуанца Серхио Рамиреса ("Ты боишься крови?"), венесуэльца Франсиско Эрреры Луке ("Луна доктора Фауста"), испанца Артуро Переса-Реверте, заразившего мир "алатристеманией" (повесть "Тень орла", романы серии о капитане Алатристе) и др. С английского перевел "Портрет Пикассо в юности" классика Нормана Мейлера.

Максим Туула

Поделиться:

Наверх