65.26 ↓ 100 JPY
11.22 ↑ 10 CNY
71.83 ↑ USD
64.27 ↓ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+13° ветер 4 м/c
16 июня
Среда

Общество

Лев в краю тигров

"Нельзя со знанием дела критиковать поток времени, внутри которого находишься и плывешь вместе с другими"

Для участия в первом Европейско-Тихоокеанском форуме во Владивостоке приехала большая группа литераторов из Москвы, Петербурга, Новосибирска, Иркутска и Харькова. В сплоченную команду инженеров человеческих душ входили поэт и писатель Александр Ткаченко, поэт Владимир Берязев, писатель Валерий Попов, поэт Юрий Кублановский - всего десять мастеров слова. Но, пожалуй, самой колоритной фигурой среди них был красиво стареющий, благородный, седогривый Лев.

Интервью с Львом Аннинским стало самым необычным в моей практике хотя бы потому, что длилось... три дня! У нас оказалось несколько общих тем для разговоров, и мы проводили за беседами по нескольку часов в день. Общались на семинарах, ходили купаться на море, гуляли по городу и даже заглянули в ночной клуб. Это незабываемо. Лев Саныч - настоящий энциклопедист, человек эпохи Возрождения, и я сразу попал под обаяние мудрого старца. Когда Аннинский улетел в Москву, стало как-то грустно. Такой вот римейк на тему "Малыш и Карлсон". Это интервью - сокращенный вариант наших бесед.

- Лев Саныч, многие считают вас потомком известного поэта Анненского. Но ваша настоящая фамилия Иванов. Может, вы потомок знаменитого художника?

- Никакого отношения ни к тому, ни к другому не имею. Мой отец - донской казак из станицы Южно-Аннинская, вот отсюда и приставка к фамилии. Зато мама - еврейка с Украины. Такой интересный замес. Родился я в Ростове, но в первые месяцы жизни меня перевезли в Москву, так что я почти стопроцентный москвич. Мама была домохозяйкой, отец работал на Мосфильме продюсером.

- Подождите, "продюсер" - это по-новому. А тогда он чем занимался? Директор фильмов?

- Вы, конечно, удивитесь, но "продюсер" - так официально назвалась должность моего отца на Мосфильме, причем, не забудьте, речь идет о 1930-х годах. Он занимался организацией съемок фильмов.

- Почему же вы не пошли по стопам отца? Как вас угораздило стать писателем?

- Мама очень хотела, чтобы я работал в кино, а я поступил на филфак МГУ, но филологом так и не стал. Пошел в журналистику, потом стал публицистом, работал на радио, телевидении, писал книги на самые разнообразные темы. Вообще, я дилетант широкого профиля.

- Какую собственную книгу вы считаете самой важной?

- Может быть, я вас снова удивлю, но такой книгой я считаю исследование своей родословной в 6-ти томах. Она не выходила ни в одном из издательств - я писал много лет для себя, а недавно издал ее тиражом сто экземпляров и раздал родственникам и друзьям.

- И что в ней особенного?

- О, это настоящий детектив. Дело в том, что я восстановил полностью историю своего семейства, некоторые страницы которой были загадочны и скрывали многие тайны. Например, мой отец погиб в 1941 году, в окружении, в первые месяцы войны и никто не знал, как это произошло. Я очень долго искал хоть какие-то свидетельства и спустя много лет неожиданно нашел человека, чудом уцелевшего в том пекле, - он и рассказал мне о моем отце. Оказалось, что отца запомнили, потому что он был очень веселым и постоянно шутил, пел частушки и песни, даже в самой трагической ситуации. Однополчанин запомнил частушку, по которой я определил, что мы говорим именно о моем отце: "На базаре, на базаре купил поросенка, три недели целовал, думал что девчонка!" - папа часто напевал ее. А гибель его была трагической: при отступлении наши оставили его в воронке с оторванными ногами. Правда, я до сих пор надеюсь на то, что его взяли в плен немцы или подобрали местные жители - это было у Великих Лук - и он выжил, но не захотел возвращаться домой калекой. Он был очень гордый - настоящий казак.

- Лев Саныч, вам почти 70 лет. Что к этим годам вы поняли такого, чего не дано понять в тридцать и пятьдесят?

- Я недавно осознал такую вещь. Как бы плохо нам ни было в СЕЙЧАС, проходят годы, и начинаешь вспоминать о плохих временах как о самом счастливом периоде жизни. Так будет и с нынешними временами: они пройдут и большинство вспомнит о них с теплотой - ведь мы ТОГДА жили! Счастье - это воспоминания о том, как нам было хорошо и... плохо. Правда, во Владивостоке мне хорошо прямо сейчас. Очень рад этому путешествию - я ведь был за Уралом всего два раза: в эвакуации, в Свердловске, и на Байкале. Путешествия украшают жизнь.

- Это для вас приятное времяпрепровождение или что-то большее?

- Андрей Тарковский говорил, что возможно лишь одно путешествие - внутрь себя. Где-то он прав, но не до конца. Когда летел из Москвы во Владивосток, и под крылом самолета почти девять часов шумела тайга, я понял, что не все еще потеряно, и проблемы цивилизации сконцентрированы в крупных городах. Девяносто же процентов Земли не знает этих проблем: нехватка воды, ресурсов, перенаселенность, загазованность - это все проблемы мегаполисов. У вас красивейший город, уникальный по рельефу, местоположению, менталитету. Я могу его сравнить только с Сан-Франциско, и то во многом в пользу Владивостока. Думаю, скоро у вас все будет хорошо.

- Спасибо за прогноз. Знаю, что недавно вы написали книгу о бардах. Откуда интерес к такой далекой, казалось бы, для вас теме?

- Случилось так, что я знал многих бардов лично: Окуджаву, Визбора, Городницкого, Кима, Новеллу Матвееву и многих других, практически всех, кроме Вертинского и Высоцкого. Так что в каком-то смысле это мемуары, воспоминания очевидца и где-то - участника. Можно я немного похвастаюсь? Дело в том, что первую запись Окуджавы сделал я. Было это в далеком 1959 году, и в то время я собирал городской фольклор: студенческие, шуточные, блатные песни, и однажды мы с женой пришли на вечеринку, где один из друзей спел под гитару поразившую меня песню. Это была знаменитая "Комиссары в пыльных шлемах". Вопрошаю: "Кто, что?!". Ответ, как взмах клинком: "Булат". А у нас в "Литературной газете", где я работал, тоже был Булат - маленький, кучерявый грузин. "А не тот ли это Булат, что в "Литературке" работает?" Да вроде, говорят. На следующий день я к нему: "Комиссары в пыльных шлемах" - твоя песня?" - "Моя". "А у тебя еще есть". - "Есть...". А я только что купил свой первый портативный магнитофон, как сейчас помню - прибалтийский Spalis, и мне не терпелось его испробовать. В общем, Булата я уговорил, он пришел к нам домой и спел все свои песни перед микрофоном. Ушел часов в 12 ночи, а мне не терпелось проверить результат и я, прокрутив пленку, стал слушать запись. Вдруг в час ночи стук в дверь. Открываю, стоит сосед: "Извините, а кто тут у вас такие интересные песни поет?" Узнав, что это запись, загорелся переписать - он тоже недавно приобрел магнитофон. Итак, первый ограниченный тираж был сделан той же ночью - шоу-бизнесу такая скорость и не снилось. Запись сохранилась, более того, недавно ее восстановили и выпустили на CD.

- Как большой знаток поэзии, что вы можете сказать о ее современном состоянии в России?

- Не люблю слушать разговоры о деградации поэзии. Что ей угрожает - диктатура? Нет. Писать и печатать можно что угодно. Вопрос, кто это будет читать? Вы можете издать книгу большим тиражом и обнаружите, что читателей нет. А можете пустить стихи в интернет, и у них будут тысячи глаз. Но интернет - гигантский забор, на котором пишут такое, что впору вспомнить о цензуре. Конечно, она берет литературу за горло, но невольно осуществляет и профессиональный отбор. А сейчас поэзии угрожает безумие, называемое перфомансом. Поэт может выйти в плавках, вынести стакан воды, долго дуть в трубочку, булькать - и это в его понимании будет поэзия. Серьезная угроза возникает со стороны массового искусства. Оно активно пользуется стихотворной формой и традицией, которая наработана в русском космосе, только вместо разговора с Богом врубается разговор бог знает с кем. Наконец, стиху угрожает опасность от высокой интеллектуальной элиты, которая пытается спасти поэзию от заражения массовым искусством. Стих возвращается в область чистой духовной квинтэссенции, но снова возникает вопрос: кто это будет читать? Но никакого пессимизма в этом смысле у меня нет. Перестанут ли русские писать стихи? Не перестанут! Будут ли эти стихи на 90 процентов графоманскими? Будут! Такова жизнь и тут ничего не поделаешь.

- А может ли когда-нибудь поэзия стать "нашим всем", как во времена Пушкина, Маяковского и Есенина, Вознесенского и Евтушенко?

- Нет. Только как часть музыки. Если заткнут газеты и демократию, все будет в песнях. Так уже было с бардовской и авторской песней, рок-н-роллом.

- Вы западник или славянофил?

- И тот и другой, но скорее западник. Мне не нравится, что начиная с Петра I, страна периодически встает на цивилизованный путь, устремляется вдогонку Европе и Америке, но почему-то терпит неудачи, отставание, застои. Надо разобраться и решить, куда мы все-таки идем: с Европой или по особому "русскому пути".

- А, может быть, учитывая все неудачи, мы принадлежим Востоку, и Владимир Красно Солнышко ошибся, вводя христианство на Руси. Может, пока не поздно, примкнуть к исламу?

- Увы, Россия из противостояния "американизм-ислам" выпадает, потому что мы не можем примкнуть ни к тем не другим - мы повисли между Востоком и Западом. Мы становимся лишь полем столкновения сил, помимо нас существующих.

- А может, примкнуть к буддистско-конфуцианскому Китаю? Как вы, кстати, относитесь к экспансии китайцев?

- Как к неизбежности. Считаю экономическую конкуренцию единственным цивилизованным способом вести борьбу в нынешних условиях. Раньше мы думали об укреплении обороноспособности Дальнего Востока, а теперь должны думать о том, что можем противопоставить экономической экспансии Китая. Экономических рычагов у нас нет, значит следует играть на политической арене. У Китая, Кореи и Японии - разные представления о будущем русского Дальнего Востока, но ни одна из сторон не желает укрепления здесь конкурентов. На этом и надо играть.

- Читал, что вы критически настроены к современной России. Что, все так плохо?

- Нельзя со знанием дела критиковать поток времени, внутри которого находишься и плывешь в нем вместе с другими. Позже, когда пройдет время, можно будет отстраниться и проанализировать. Сейчас же я могу сказать словами Ахматовой по поводу того, что происходит вокруг меня: "Я там была с моим народом, где мой народ, к несчастью был". Да, мне многое не нравиться в современной России, но это моя родина, мой народ, мой мир. Поэтому я никогда не собирался никуда уезжать. Ну разве только из Москвы во Владивосток... (улыбается)

- Действительно понравился наш город?

- Очень!

- Тогда до встречи?

- Очень на это надеюсь.

Лев Александрович Аннинский (Иванов) родился в 1934 году в Ростове-на-Дону. Окончил филологический факультет МГУ. Сначала в газетах, затем в толстых журналах регулярно публикуется с 1955 года. Автор 30 книг. Член Союза писателей РФ, литературный, театральный и кинокритик, телеобозреватель, редактор отдела в журнале "Родина", публикуется в "Новом мире", "Русском журнале", "Дружбе народов", "Неве" и т.д.

Сергей Корнилов

Поделиться:

Наверх