58,33 ↓ 100 JPY
93,32 ↑ 10 CNY
64,42 ↓ USD
54,13 ↑ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+9° ветер 2 м/c
EN
23 мая
Четверг

Общество

Читая Майнштейна (быт войны)

Даже через 65 лет после окончания Великой Отечественной редко где и когда найдешь кинофильм или книгу, правдиво рассказывающую о жизни советского солдата в окопе

Василий Буслаев

Я родился 9 августа 1955 года, через 10 лет после окончания Второй мировой.

Среди соседей и родственников насчитывалось всего несколько выживших участников войны - странно для страны, где, казалось, все мужчины успели повоевать.

В мои младые годы все эти выжившие на войне и знакомые мне мужчины собирались на поминки о ней почему-то не 9 мая (День Победы стал всенародным праздником по указу Брежнева только в 1965 году), а 22 июня. После работы на шахте и заводе с полдесятка мужиков приходили в маленький палисадник моей уральской бабушки, где под черемухой был накрыт стол с толченой картошкой, солеными салом, огурцами и грибами, селедкой и хлебом, первым зеленым луком, а под смородиновым кустом рядком стояли несколько четвертей браги.

С отвоевавшими за стол садились мои бабушка и отец - как потерявшие в войну четверых сыновей и братьев. Отпахавший по младости лет всю войну на танковом заводе папа уважительно разливал фронтовикам для первого стакана застолья бутылку "магазинной". Я ходил (не гнали, угощали орехами) вокруг "фронтового" стола, слушал воспоминания о войне оставшихся в живых и тогда еще молодых дяди-инвалида Филиппа, другого дяди Саши - моряка-катерника, сапера-шорца Николая Кучукова, обгоревшего до бровей танкиста Володи, ждал, когда уже сильно напившиеся мужики будут бить за окопный самострел в ногу лесничего Матвея. Дядя Матвей знал, что бить его обязательно будут и, видимо, воспринимал побои как наказание за грех дезертирства от смерти. Но ежегодно 22 июня ехал из далекой Евстюнихи на улицу Водопьянова Нахаловки - самостройного пригорода медного рудника имени Третьего Интернационала города Нижнего Тагила. Вез к столу орехи, грибы, мед, первые лесные ягоды; после битья отлеживался под забором, кряхтя, переваливался через него на улицу, хромая, враскоряку валился в нераспряженную телегу, давал лошадке вожжей и уезжал прочь от тех, с кем вырос на этой улице и геройски уходил на войну.

После драки мужики начинали про страшное: о быте войны, которая мне тогда представлялась красивыми киношными атаками с винтовками наперевес, неудержимой танковой лавой и строчащими из засады лихими пулеметчиками в окровавленной повязке.

А эти пьяно вспоминали совсем не то. Как выбрасывали из вещмешков хлеб, чтобы донести до окопа побольше гранат и патронов. Как ели лошадей - сырьем, потому что костры немцы бомбили. Как до язв жрала вша. Как выменивали в госпитале отмену ампутации раненой ноги на трофейный браунинг. Как, растолкав от берега притопленные трупы, пили из котелка кровавую воду Волги.

Сегодня, читая воспоминания наших и не наших генералов и фельдмаршалов, я вспоминаю те свои детские "поминки" и хорошо понимаю, что чудовищная история того, как два тирана, пытаясь обмануть друг друга, изничтожили лучшие молодые силы своих и чужих стран, до сих пор не написана, во всяком случае - в России.

А сегодня писать ее почти уже некому! Военная мемуарная литература большей частью неоткровенна: почему-то принято скрывать ту катастрофическую картину войны, особенно ее начала, блокады, плена, тыла, пира победителей и т. п., которую даже по прошествии полусотни и более лет не решаются предать гласности большинство из тех, кто прошел эти испытания, знал их или тем более нес ответственность за происходившее.

Но на днях, читая мемуары Майнштейна, ту их часть, где он анализирует наступление 1941 года своего подразделения на Ленинград, я наткнулся в сети на невеликую книжечку нашего русского фронтовика-солдата Виктора Залгаллера. Виктор Абрамович - человек особой правды, и его книга "Быт войны" - доказательство этого. Он выразительно и поразительно подробно написал заметки, чаще всего - какие-то зарисовки о своей военной жизни обычного солдата, отвоевавшего всю войну - от Ленинграда до Эльбы, о которой мы до сих пор знаем так мало. Его правда оказалась очень похожа на ту, которую по рассказам своих земляков помню я - и я Залгаллеру верю.

В эти июльские дни не могу не процитировать первую часть воспоминаний храброго солдата - он и начинает свою книгу с рассказа об июне-июле 1941 года, о первых месяцах обороны Ленинграда.

Часть 1. В ОПОЛЧЕНИИ

Примерно в декабре 1940 года по комсомольскому призыву часть студентов Ленинградского университета, математиков и физиков, перешли в Ленинградский
авиационный институт, созданный на базе автодорожного.

Из студентов, пришедших с четвертого курса матмеха, составили две группы третьего курса. Учились мы по ускоренной программе.

В январе поженился с сокурсницей Ниной Виноградовой.

Война, несмотря на Испанию, была неожиданностью. В первые дни не знаем, куда себя деть. На улицах много народа. Задерживают подозрительных.

Веня Железный. До странности тихий. Без родных. Живет в тупичке коридора - в коммунальной квартире за шкафом. Сильный шахматист. Его задержала толпа - как шпиона. При нем оказалось несколько зачетных книжек на разные фамилии (он прирабатывал сдачей экзаменов за других). Отпустили на следующий день.

В последние дни июня мы с другом Петей Костелянцем идем записываться в артучилище на Литейном. Заполняем документы. Их охотно берут. Четвертого июля, после выступления Сталина по радио, многие записываются в ополчение. Записываемся и мы. Идти в артучилище мне кажется трусостью. А Костелянец сказал, что воевать надо уметь, и ушел в училище.

Сдали паспорта. Мы - ополченцы. Из авиационного института ушло около 400 человек. Идем строем в штатском. По тротуару идут жены. В строю из
газетного кулька ем вкусную свежую сметану. Стоим в школе, левее Средней Рогатки.

Едим в столовой мясокомбината. Вонь мясокомбината стала первым запахом войны. Цветники. Ячневая каша. Из нас формируют артиллерийский полк.

Вечер. Мы лежим с женой в поле, недалеко от школы. Нам по 20 лет.

Отправка на фронт неожиданна. Обучение не состоялось. Выезжаем 13 июля. Прибыли в Веймарн. Сразу бомбежка. Несмотря на большой грохот, убитых не помню. Из-под одного вагона выкинуло скат. Люди целы. Разгружаем снаряды.

Пехотные полки уже раньше ушли в бой.

14 июля. Получили пушки. В батарее три орудия. Дождь. Первая ошибка: ящики снарядов сложили в низинке. Ее залило водой. Вытаскиваем. Назавтра - переезд к селу Среднему; его вчера взяли наши стрелковые полки. По дороге встретили обезумевшую санитарку, она кричит: "Все пропало!"

Первые позиции. Недалеко дурно пахнет. Кружатся мухи. Из земли торчат нос и губы плохо зарытого трупа. И нос и губы черные. Жарко. Обстрел. Что-то прилетело и закачалось на ветке - кусок человеческого кишечника.

Командир ушел на НП. По телефону: "Развернуть батарею. Буссоль 28".

Старший на батарее - лейтенант запаса, пожилой рабочий с мясокомбината, - не знает, как это делать. Ребята говорят, что буссоль - это в чехле, вроде домры. Вынимаем - большой компас. Он ввинчивается ножкой в пень. Все три расчета наводятся по своему усмотрению. У нас длинные, в 40 калибров 76-миллиметровые орудия образца 1902/30 года. По длинным стволам видно, что орудия не параллельны. Даем по выстрелу. На НП видят только разрывы моего орудия. (Не зря я любил геометрию). В первый день ведем стрельбу одним орудием. Благодарят.

Обжились. Мы - ЛАНО (Ленинградская Армия Народного Ополчения), полевая почта 145, 2-я СД (иначе 2 ДНО - 2-я "Московская" дивизия народного ополчения), 2-й АП (артиллерийский полк), 1-й дивизион, 2-я батарея. Пишем домой наивные письма. Получаем посылки.

В пехоте много потерь при неудачных попытках наступать.

Парень - молодой пожарник, проверявший пропуска в нашем институте, - пришел лесом с НП из-под Ивановского. По дороге двое немцев вели пленного. Он их убил, пленного освободил. Ночью все шоферы батареи легли в одном сарае. Прямо в этот сарай попал снаряд. Все убиты.

Борис Швадченко. Высокий, смуглый - студент Автодорожного, говорит: "Я могу повести трактор. Только для запуска нужен бензин в карбюратор". В сотне
метров разбитый грузовик. Носим бензин во рту. Трактор заводится. Гордо идем при орудии.

Позже Швадченко объявил себя старшиной, был связистом, разведчиком-наблюдателем. Потом - надел лейтенантские кубари. Он сделал много хорошего в боях. Говорили, что он нелепо погиб в блокаду: был направлен в город офицером связи при штабе, пошел в театр, и его убило из пистолета, уроненного на пол соседом в театре.

На привале какой-то идиот, чистя винтовку, убил через кусты нашего командира батареи Ткаченко.

Незнакомый солдат покончил с собой. Винтовка во рту. Сапог снят. Записка жене: "Ты сама, стерва, этого хотела".

Красков. Рабочий, наводчик с артиллерийского полигона. Стрелял все мирное время. Заевший колпачок взрывателя отвинчивает косыми ударами топора. Когда снаряд заклинило в орудии - вставил в ствол снятую катушку щетки для чистки орудия, вслед ей сунул жердь от забора и обухом выбил снаряд. Собственно, после общения с ним мы стали настоящими артиллеристами. Он погиб, когда разбило пушку у деревни Удосолово.

Деревня Ястребино. Примерно 13 августа. Войска наши ушли. Нашу одинокую дальнобойную пушку оставили расстрелять склад невывезенных снарядов. Бьем по
далеким деревням, опушкам, занятым немцами. Мучит мысль - кто там? Ствол раскален. Растет гора пустых ящиков. Есть редкие осечки. Их кладем невдалеке
за камень.

Отходим уже за Вейнмарскую ж/д. Мы - кочующее орудие. Изображаем обилие артиллерии. Днем намечаем позиции. Ночью, чтобы не шуметь, вместо трактора - лошадь с телегой, за ней - пушка. Взводим курки карабинов. Проверяем, что очередная позиция в лесу не занята немцами. Возвращаемся. Катим пушку "на руках", точнее - плечами под спицы. Карабины за спиной. В тесноте нажимаю прикладом на курок соседу. Выстрел вверх, в сантиметре от моего уха. Из него льется кровь. С тех пор я практически оглох на это ухо.

Чистим орудие. Оно на позиции перед одиноким гумном недалеко от деревни Удосолово. За гумном трактор. Нас трое. Иду к трактору смочить тряпки керосином. Взрыв - снаряд прилетел прямо на позицию. Один убит (Красков), второй успел кинуться в ровик, но зад и спина, как метлой, процарапаны десятками осколков. Пушка разбита. На металле ствола, неожиданно для глаз, как пальцем по маслу, мазанул один из осколков.
Кончилась первая моя батарея.

Идем голодные. В пустом хуторе ульи. Надели противогазы, носки на руки, полотенца на шеи, накрыли два улья плащ-палатками и утопили в реке. Без
хлеба по полкотелка меда. Мутит, отравились.

На лесной дороге впереди едет танк. Наш шофер гудит. Танк принимает вправо. Обгоняем. Танк оказывается немецким. Пока он заряжался и сделал
выстрел, мы ушли за поворот.

Через наши позиции отходят из Эстонии части 8-й армии. В их рядах эстонские коммунисты, с оружием, но в штатском. Запомнился разговор эстонца у костра: "Коммунизм еще будет. Только без коммунальных квартир. В этом вы ошибаетесь".

4 сентября 1941 г. Мой самый неудачный бой. Батарея снова переформирована. У нас новый комбат. Много незнакомых. У моей пушки неисправность. Рано утром отвезли ее далеко в тыл, в ремонт.

Рядом в старом каменном доме недавно была наша почта. Обрывки посылок. Смешно: среди обрывков - обшивка от посылки на мое имя.

Убили козу, сжарили, едим. Вдруг - крик: "В ружье!" Пробую доесть. Комбат толкает мой котелок прикладом. (А что мне делать? Я без пушки.) Прячу
в сумку от противогаза хлеб и прыгаю в окно.

Комбата ранило осколком в рот. (Поделом дураку. Нет разведки. Нет связи. Машина впереди позиции. Осел.) Комбата увели в тыл. Прибежал Магомед, сообщил, что слева 50 немецких автоматчиков прошли в обход нас. Сейчас они уже сзади в деревне. В спешке заряжающие не обтирали снаряды. Снаряд заело в пушке. Ни вынуть, ни закрыть замок. Отход. Давит нелепость этого боя. Трибунал нам будет. Снимаю с орудия (для оправдания) стреляющий механизм. Кладу в сумку с хлебом. Отходим в поле, лежим за камнями. Обсуждаем, не пойти ли за пушкой и выкатить ее. Но тут танк обошел горку. Стал между нами и горкой.

На горке нагло появились два немца с небольшим минометом, пробуют стрелять в нас. Но мы пристреливаем их залпом из карабинов. Это организовал
Швадченко. Перебежками уходим в лес. Собралось много людей, человек 70. Наши и зенитчики. Идем гуськом... Мне кажется странным направление. (Утром я ездил в тылы.) Кричу: "Передай по цепи стой". Иду вперед. Ведущий - лейтенант. Спрашиваю: "Куда идем?" И он... заплакал. (В 1943 году я притянул связь на чужой НП. Там сидел этот, уже старший лейтенант со свежим орденом. Он узнал меня и отвел глаза, пока я не ушел).

С этой минуты я стал во главе колонны. Идем. Лес понижается. Стало совсем мокро. Один из зенитчиков сказал: "Чего за ним идти, за жидом". - "Как хотите. Я иду туда". Слышу, постояли, но потом пошли за мной. Появились кошеные поляны. Ориентируясь по начесу сена на кустах, отмечаю, в какую сторону его возили. К деревне подошли уже затемно. Слышны обозы. Все остаются. Трое идем разведать. Брякает котелок, бьется сердце. Слышим: "Куда ты прешь? Мать твою..." - Блаженство. В первых же избах спим как мертвые.

В свой полк пришли уже в районе Гостилиц. Нас успели снять с довольствия. Направляют на переформирование.

10 сентября 1941 г. Лейтенант Куклин. Крупный, с приподнятыми плечами, большим улыбающимся лицом и чуть оттопыренными ушами. Набирает связистов:
- Ты кто?
- Был сигнальщиком.
- Ты кто?
- Ездил верхом.
- Ты кто?
- Повар.
- Ты кто?
- Студент (это я).
- Ты кто?..
- Кто хочет в связь - шаг вперед.
Я считаю, что связи не знаю. Стою. Но людей не хватает.
- Ты, черненький, идем тоже.
Так я стал связистом на всю остальную часть войны.

Через два дня именно мне пришлось преподавать всей этой группе устройство телефона, зуммера, коммутатора. Через три дня получили пяток телефонов и километр провода. Через неделю наворовали десяток телефонов и катушек двадцать провода. Мы - взвод связи в штабной батарее начальника артиллерии дивизии.

Отходим, входим в Петергоф. Мирные улицы, гуляющие дети, ларьки с газированной водой. Нелепость! Нет даже тревоги. Между вошедшими солдатами шепоток: "Велено без паники, сбор у Царских Конюшен". Нас кормят горячим в обстановке какой-то столовой военучилища. Это было в районе 18-20 сентября.

Назавтра мы в Мартышкино. Дачный лесок, на пути к передовой деревня Лисицино. Домик пробивается осколками на уровне окон, а мы спим на полу. По существу - почти рядом залив. Подумал: "Если еще отступать, поплыву с бревном на Кронштадт".

Больше мы уже ни разу за всю войну не отступали. Потом я прикинул: до этого наша дивизия отдавала в среднем чуть больше, чем по 2 километра в
день. А тогда фронт встал на нашем участке по линии Порожки - Мишелево - Горлово. Образовался Ораниенбаумский плацдарм.

Немцы бомбят Кронштадт. Густой зенитный огонь держит их самолеты очень высоко. Разговариваем о цене одного выстрела. С залива видно зарево над Ленинградом. Кажется, еще горели Бадаевские склады.

23 сентября. Мы стали кадровиками. Уже не 2 ДНО, а 85 СД; не 1, 2, 3 стрелковые полки, а 59, 103, 141 СП; не 2 АП, а 167 АП.

На нашем участке все стабилизируется. Очень много артиллерии. Своя, приданная, отдельных дивизионов, форты, суда, два бронепоезда: Кропычева и Стукалова, еще какие-то канонерки (баржи с песком и артиллерийской батареей).

Особенно точно стреляют бронепоезда. Раз мы передали, что к нанесенному на карте колодцу немцы привели поить лошадей. И первый же снаряд прямо в колодец!

Идут дни, обвыклись. Вблизи есть подземные хранилища спирта для торпед и подлодок. Спирт во всех канистрах. Рыгается бензином.

Майор Афанасьев. Наш первый начарт. Один из принесших в дивизию профессионализм. Высокий, худой, белый. Выпивши, радостно пляшет под обстрелом на горбатом мосту через ж/д в Мартышкино, ликуя, что немцы стреляют плохо, хуже нас.

Мы здорово натренировались бегать среди разрывов. Кажется, знаешь, куда идет следующий снаряд. Связь держим большую и быстро чиним. Сложился коллектив. Помню самых смелых: Тихонова, Мурашевского, Берковича...

Заболел зуб. Иду к врачу. Тылы, тихая деревня. Это был Таменгонт, где штаб армии. Привычно ложусь на снарядный свист. Разрыв. Девочке оторвало ногу.
Помогаю наложить жгут. Докторша, держась за клещи, мотает мне голову. Все не может вырвать зуб. Боли не чувствую - шок из-за раненой девочки.

А мы идем в Ораниенбаум. Там, примерно 30 октября, грузимся в суда. Ночь в набитом трюме. Каждому - банка трески в масле. Слышен плеск воды. Тихо, без выстрелов. Мы в Ленинграде. Узнаю, куда идем. Первый же прохожий берется отнести письмо жене.

Пост Фарфоровский. Соседи дают нам комнату, жена остается на ночь со 2 на 3 ноября.

Часть 2. В ОБОРОНЕ

3 ноября 1941 года. Уходим с поста Фарфоровский под Колпино на Красный Кирпичик. По дороге в селе Рыбацком, на ходу выменял за хлеб жестяную буржуйку. Волоку ее 20 верст поверх вещмешка. Гражданские уже ценят еду, а мы уже ценим тепло.

Землянки роем в буграх глиняных отвалов. На узле связи печка, а в штабе - нет. Приказано отдать. Отказываюсь. (Хочется вынести ее и взорвать
гранатой, обидно.) Присылают забрать печку. Меня "арестовывают", приводят в штаб. Старший лейтенант Удалов, ПНШ - I артиллерии, улыбаясь глазами, сурово
говорит: "Будешь сидеть со мной под арестом" (у печки). И показывает схемы, которые чертит на морозе.

Как-то в лунную ночь оправлялся за бугром. "Фью, фью..." Странно, в холод поют птицы. Снова "Фью, фью..." и очередная пуля срезает перед моим
лицом веточку. Целятся издали. Меняю позицию.

Говорят, в Понтонной выстраивали старшин и поваров. Перед строем расстреляли двух. Один взломал каптерку и украл два кирпичика хлеба, другой
- спекулировал едой со склада.

Начинается голод.

Вот тоже воспоминания со Спиртостроя. Убил я собаку, сварили. Угостили Куклина, соврав, что баранина. Он рассердился ("А вы подумали, что она-то трупы ела?"), послал нас к врачу. Врач сказал: "Собачьим салом мы лечим чахоточных. Но что подумают гражданские, если армия начнет есть собак?" Было стыдно. Я, честно говоря, ел из любопытства.

Помогал гражданским вырыть труп зарытой осенью лошади. Жутко от вони. А они что-то унесли, варить студень.

Стало веселее от победы под Москвой.

Голодно. Но армию кормят. Откладываю еду снести жене. Им много хуже. С 3 января 1942 года нам повысили паек.

6-7 февраля. Дивизию отводят в резерв. Предстоит пройти пешком маршрут Спиртострой - Рыбацкое - Мясокомбинат. Лошадей, во всяком случае ходячих,
нет. Каждому - волокуша или санки с грузом в несколько пудов (провода, телефоны, свои вещи). Идем разрозненно, каждый в своем темпе. Я съел из
запасов ложечку масла и кусок сахара и потому - бодрее других.

Отдыхаю у какой-то пожарной части. Плита, женщина жарит котлеты. Несколько человек едят. Греюсь. Спрашиваю, откуда мясо? "Пойдем". За углом
свежий разрыв снаряда, рядом - убитый разрывом. Из бедра вырезана полоса мяса. "Наш же товарищ".

Мое письмо о походе в город 15 (или 14-го) февраля 1942 г. даже мне тяжело читать - писал слишком усталый и злой от ужаса, что жену увидел по
существу невменяемой.

Что еще помню об этом дне? Имел я задание попытаться получить товарища из госпиталя обратно в нашу часть. На 10-й Советской соседка, бывшая моя няня Дуня, страшная, но живая! Дал ей ломоть хлеба.
На ул. Жуковского, куда ходил за товарищем, - ледяные потеки помоев на лестнице. Открытые квартиры, темный коридор, старик со свечей, мать
товарища, сидящая около покойника. Это умер его старший брат. Дал и ей кусок хлеба.
От госпиталя, что был в здании гостиницы в начале улицы Восстания, шел по Невскому. Днем часа в два помочился на Аничковом мосту. На Невском - ни
души.
Отнес пакет в порт, жене Лисиненкова, оттуда - к Нине на Нарвский проспект повез саночки дров. Надя Лисиненкова мне помогала. Убило меня то, что моя жена ела принесенную мною еду, прячась от собственной матери. Тусклый взгляд. Прямые пряди волос. Вши. Я ушел раньше назначенного.
Отсюда - злость в письме. Убит мой двоюродный брат Вилли Залгаллер. Он был певцом в джазе. Я был далек с ним, редко виделся. И огрызнулся в письме. А он погиб, возвращаясь из разведки, не увидев свою новорожденную дочь Олю. Теперь я ее иногда вижу. Огрызнулся я в письме и на брата Люсю, не стоя сам его.

Николай Тихонов. Маленького роста, пропорциональный, весь, как из железа. Монтажник-высотник. Дикий ругатель. В армию пришел из-под ареста: говорит, что сбросил сверху балку на директора завода, сделавшего ему замечание (о ругани). Первое знакомство; на приказ идти ему и мне ответил: "С жидом не пойду". Потом был моим лучшим другом. "Виктор, этого засранца мы с собой не возьмем".

Вместе с ним мы стали сержантами. Вместе подали в партию в день, когда немцы взяли Тихвин. Рекомендацию нам давал Куклин.

Сходил и Тихонов в город. Говорит: "Жена скурвилась. Официанткой в Смольном была. Сытее других. Завела лейтенанта. Я, говорит, ей рожу набил, посуду, шкаф - побил, одежду порезал. Будет знать. А детей увел к тетке".

Женька Левин. Родился у моей двоюродной сестры Лиды в блокадном январе 1942 года. Прихожу в марте. В комнате 8 градусов. Лежит в вате. Синий. Для него выдают немножко молочка! А дома - жуют ему пшенку. Говорю: "Не мучься. Дай ему умереть". "Что ты. От него легче". Выжил Женька. Сейчас инженер. А тогда отнес я им капустные листья из-под снега с прифронтовых огородов.

В теперешнем парке Победы, за станцией метро, был небольшой кирпичный заводик. В его печах жгли в блокаду трупы.

Были у нас и плохие люди. Вот примеры.

Паничев. Возил по точкам еду. Когда на Понтонной пошли в баню - все скелеты, а он - гладкий. Кидали в него шайки.

Припечко. Инженер-геолог. Молчит, не контактен. Все валится из рук. Шея расчесана от грязи и вшей, забинтована. Только в 1969 г., когда он пришел
посоветоваться об "изобретении", я понял, что это просто клинический душевнобольной.

Балашко. Старый. На носу всегда капля. Пил соленую воду и один из всего взвода опухал. После войны работал тюремным надзирателем.


Наверх