57.03 ↑ 100 JPY
94.94 ↓ 10 CNY
63.79 ↑ USD
55.84 ↓ 1000 KRW
Владивосток
Владивосток
+7° ветер 1 м/c
EN
24 апреля
Среда

Интервью

Великая Отечественная глазами 10-летней девочки из Владивостока

Фото: "Ежедневные новости Владивостока"
Великая Отечественная глазами 10-летней девочки из Владивостока

Легендарный педагог с многолетним стажем Евгения Вячеславовна Чукина каждый год рассказывала детям о войне и говорила: "Любите свою Родину!"

Война… Что скрывается под этим словом. Захват? Освобождение? Благородные цели и грязные поступки? Но, наверное, каждый, кто хоть как-то соприкоснулся с этим понятием, считает, что война – это грязь, ужас, горе, смерть. Вряд ли можно для этого "батального" слова подобрать какие-либо другие определения. Уже 70 лет прошло с той поры, как отгремели залпы орудий, оповещающие о Победе в Великой Отечественной войне. Но тем, кто испытал на себе все тяготы тех дней, и сегодня кажется, что было это только вчера – рвущиеся снаряды, голод, горечь утраты от потреби близких, страх в глазах…

О том, что такое война, что пережили люди, и какой ценой была завоевана свобода, каждый год в течение 65 лет своим ученикам рассказывала учительница начальных классов Евгения Вячеславовна Чукина. Именно таков ее педагогический стаж… К ней и по сей день приходят ее ученики, которые уже сами стали дедушками и бабушками. И такая любовь и связь поколений дорого стоят. И эта встреча с Евгений Вячеславовной состоялась благодаря именно ее ученикам.

Ее рассказ о военных годах рвет душу. Какая-то грусть или скорбь в глазах видна даже сквозь улыбку. Она не воевала, не вытаскивала раненных бойцов с поля боя, не стояла у станка и не выполняла по две нормы, не была связной в партизанском отряде. Она была обыкновенной советской 10-летней девчонкой, которая уже утром 22 июня 1941 года почувствовала весь "гуманизм" немецкой армии. С двумя младшими братьями на руках она отчаянно пыталась помочь маме выстоять в этом горниле.

"Родилась в Кировограде, но в 5-летнем возрасте оказалась в Сучане. Там моего папу, инженера-механника Вячеслава Яковлевича Банцера ждала работа. Моя мама Тамара Павловна - из семьи ремесленников, выйдя замуж, она стала заниматься домашним хозяйством. Родственники моих родителей были против этого брака, считали его даже неким мезальянсом, но вопреки всяким прогнозам и запретам, семья "сложилась". Так что я и мой младший брат Виталик росли в очень дружной и счастливой семье. После Сучана был Владивосток, здесь папа стал уже работать в Стройтресте № 8, был начальником машинопрокатной базы. Но, несмотря на весь этот позитив, я постоянно болела, много времени проводила на Санаторной в интернате. Ситуация была очень серьезной. Рыбий жир, вечные осмотры, анализы, диагностика. Врачи только сочувствующе качали головами, разводили руками и делали мало обнадеживающие прогнозы. Наконец, было решено, что мама вместе со мною и тогда уже 4-летним Виталиком, вернется в Кировоград".

Рассказывая о своем детстве, Евгения Вячеславовна перебирает старые фотографии. На одной одна с младшим братом. На другой – ее мама в 14-15-летнем возрасте, удивительно красивая и нежная девочка. А вот еще один этап – девочка выросла и вышла замуж. Папа, как сказали бы сейчас, шикарный мужчина – красивое мужественное лицо, высокий лоб, пронзительные глаза. Отец был высококлассным специалистом. За проект по переносу Первореченской нефтебазы вглубь прибрежной территории он был удостоен ордена Красной звезды. Забегая вперед, стоит упомянуть еще и звание Заслуженного строителя РСФСР – оно было присвоено за масштабные работы по снабжению судов водой – была спроектирован специальный водопровод, который в годы Великой Отечественной войны позволял загружать на судно пресную воду во время их стоянки прямо в акватории залива. В результате не тратилось драгоценное время на швартовку.

"Летом 1941-го мы вновь оказались в Кировограде. Поселились у родственников. С нетерпением ожидали приезда отца, но он все переносился из-за его работы. К тому времени уже родился и мой второй братик – Витя. Сидим в парке, который назывался Плац Ленина, греемся на солнышке, малыш спит в коляске. День был тихий и безмятежный, из репродукторов звучала музыка, ничего не предвещало беды. И вдруг по радио объявляют, что началась война. Территорию немцы захватили очень быстро. Бомбили с каким то сладострастием. Было очень страшно. Бомбы летели не по одной, а создавалось впечатление, что они падают стеной. Сразу появились доносчики, прихвостни, шпионы. Давали детям разные игрушки и те взрывались прямо у них в руках. Помните детский фильм "Зеленые цепочки"? Когда для обозначения цели такими способами подавали сигналы вражеским самолетам, чтобы взорвать важные объекты. У нас тоже такое было. На семейном совете, а это я и мама, приняли решение покинуть город. И потянулись мы со всеми на восток. Мама шла навьюченная разными тюками и сумками, я несла на руках месячного Витеньку, а пятилетний Талик бежал рядом. Продвигались к Знаменке, там был железнодорожный узел, и мы надеялись, что сможем уехать. Так добрались до какой-то деревни. Дорога была тяжела для взрослых, что уж говорить о детях. Устали от жары, страха, жажды, ноги гудели, во рту першило от пыли. Устроились на отдых в стогу сена и уснули, что называется, без задних ног. А утром в деревню вошли немцы".

Несмотря на то, что минуло больше 70 лет, увиденное 10-летней девчонкой навсегда осталось в ее памяти.

"Что запечатлелось в памяти? Помню, как убивали наших солдатиков молоденьких, безусых, неопытных. Помню, как украинцы вышли встречать немцев с хлебом-солью. А дальше последовал приказ, чтобы возвращались все по домам. И мы опять двинулись в сторону Кировограда. Жили у родственников. Квартирка на первом этаже. Во дворе флигель стоял. Там, как все были уверены, проживала семья ответственного работника КГБ. А как оказалось, это был немецкий шпион. Как-то надо было выживать. У меня и у мамы были красивые платья, с ними приехали с Дальнего Востока. Она стала их продавать через комиссионку. Наши наряды там не залеживались. Правду говорят: "Кому война, а кому мать родна". Кто-то страдал, голодал, унижался, а кто-то наживался на людском горе. Помню, как начали угонять скот и людей в Германию. Даже животные понимали, что ведут на закланье. А молоденькие девчонки, чтобы не оказаться угнанными, и под колеса машин бросались, и кислотой сжигали себе лицо, руки, шею. Чтобы не помереть с голоду, мама ходила по деревням, меняла последние крохи нашего нехитрого имущества. Выкапывали остатки полугнилой и мерзлой картошки. Я собирала на помойке картофельные очистки, мыла их, а мама пекла из этого драники".

В обязанности Жени входило смотреть за братьями, уборка в комнате, сушка матрасов и подушек. И в какой-то момент у юной "няньки" из под носа украли младшенького Витеньку. А ведь отлучилась из квартиры на каких-то пять минут. Уличили в содеянном соседку. И злиться на женщину не было никаких сил. Немцы на глазах у матери ударили ее сына прямо головой об стенку, ребенок скончался на месте, а мать тронулась умом. Вот она и решила, что это ее сын.

"В Кировограде появились партизаны. Люди шептались об этом. Говорили, что надо оказывать им посильную помощь. Вот и Талик, наслушавшись таких разговоров, решил помочь. Взял дома открывашку и отправился прокалывать колеса немецких машин. Пока ковырял колеса машины, немцы его поймали и стали избивать. Не посмотрели, что перед ними пятилетний ребенок. Били сапогами по груди, животу. Прибежала, схватила его, принесла домой, а он без сознания, в себя не приходит. Соседи отправились на поиски врача, а будильник уже показывает комендантский час. Врача вели какими-то задворками и огородами. Иначе, если поймают, то всем не сдобровать. Спасибо тому врачу, низкий ему поклон. Всю ночь просидел у кровати брата, привел его в чувство. Но с той поры у Талика часто болит что-то в груди".

Вот так и жили на оккупированной территории, боясь сделать лишний шаг и сказать одно неверное слово. Очень сильно доставалось евреям. В отношении этой нации "гуманные солдаты" зверствовали нещадно.

"Евреев в городе было много. Немцы вламывались в те дома, где жили евреи, хватали их спящими, раздетыми, и гнали в центр города или в заранее указанное место. Ведь надо ж было знать, где они живут, чтобы вот так резко, быстро выхватывать людей по разным адресам. Хватали взрослых, немощных стариков, детей. Возраст здесь никакого значения не имел. Потом их гнали рыть траншеи. Люди рыли себе могилы. Это страшно. Иногда давали возможность выбора – расстрел или повешение. И каждый раз несчастным цепляли на грудь табличку "партизан", "большевик", "комсомолец". Горожан сгоняли на эти казни и заставляли смотреть…"

Так продолжалось до февраля 1944 года. Советские войска уже наступали, и горожане с нетерпением ждали, когда увидят родных солдат-освободителей. Хотя многим пребывание на оккупированной территории потом аукнулось.

"Кто хотел, ушел с немцами, предварительно собрав по квартирам остатки добра погибших или расстрелянных жителей. А кто-то ждал наших и жил этой надеждой. К тому времени мы уже жили в какой-то мазанке на краю города. Лежим, слышим – орудия гремят где-то рядом. Вдруг видим, за окном мелькают какие-то люди в маскхалатах. Вышли, а это наши солдатики тащат пулемет на санках. Увидели нас, руками машут, кричат, дескать, уходите! А куда уйдешь, когда вокруг все гремит и взрывается? Спрятались в полуразрушенном доме прямо под стол и думали: "Только бы выжить! Только бы остаться в живых!". Тот бой был страшным. При освобождении города погибло 1240 солдат. Уже позже, в мирное время, памятник воздвигли. Скорбящая мать сидит, правой рукой поддерживает опустившуюся голову, левой держит каску солдата. И слеза катится по щеке… После боя в нашей развалюшке разместился какой-то военный начальник. Именно благодаря солдатам я обновила гардероб. Из военной плащ-палатки мне сшили платье, тапочки и брюки братьям. Этот военный узнал, что наш папа работает на Дальнем Востоке, и благодаря его стараниям отец узнал, что мы живы. Представляете, какая радость то была. Ведь все это время он считал нас погибшими. Наша родственница в самом начале войны из-за гибели сына-летчика в первых же боях, просто умом тронулась. И в один из таких приступов написала нашему папе, что нас нет уже в живых. Он с этой мыслью жил четыре долгих и мучительных года".

Теперь Жене, ее братьям и родителям предстояло воссоединиться после долгих лет разлуки. Но не так-то это было легко сделать. Мать с детьми все эти годы находилась на оккупированной территории. Отец же работал в той области, которая была чуть ли не секретной. Можно ли им всем доверять?

"Проверка шла долго, но все завершилось благополучно. И вот у мамы на руках пакет документов, дозволяющий нам ехать к отцу во Владивосток. Наш внешний вид вызывал ужас и жалость. Мама больше походила на заключенную концлагеря, от ее прекрасной фигуры не осталось и следа – кожа да кости. Я же была вся коростой покрыта – результат нервного напряжения. Чтобы как-то избавиться от этого, меня мазали стрептоцидом и пивными дрожжами. И вот мы собрали свои нехитрые пожитки и отправились в дальний путь. Ехали долго. По дороге украли наши сухари. И так-то было не до жиру, а тут вообще тяжело пришлось. Мама на станциях ходила за кипятком. Вот и вся наша еда. Когда состав уже был на подъезде к Владивостоку, все пассажиры вышли на Угольной. И только нам было дано официальное разрешение на въезд в город. Чтобы получить его, отец обратился с просьбой к народному комиссару иностранных дел Вячеславу Михайловичу Молотову. Когда поезд пришел во Владивосток, у нас не было сил даже двигаться. Мы просто лежали на полках. А папа бегал по вагонам и пытался нас найти. Из вагона он выносил нас по очереди на руках. Когда нес Витюшу, то плакал – ведь он его не видел ни разу. А Виталька в этот момент кричал, что брата украли. Он просто не помнил отца, он забыл его лицо за эти четыре года. Маленький же был, когда мы уехали. Но и во Владивостоке мне еще долго снились ужасы войны: как мама мыла полы до полуобморочного состояния, как я пилила шпалы, как рядом убивали людей, как голодный братишка пытался у соседки выпросить корочку хлеба".

От дней военных к мирным будням. Теперь уже 14-летняя Женя вновь во Владивостоке. Дома был борщ, селедка, хлеб, масло… И первые дни обернулись вызовом "Скорой помощи". Тут и в школу пора идти, а из одежды ничего нет. Да и фигура желала лучшего.

"Я была как раздувшийся шар – круглая рыхлая, распухшая от голода. Школьную форму мне сшили из солдатского одеяла. Папа раздобыл где-то кусок черного сатина, который превратился в фартук. А вместо туфель у меня были… сапоги. Да, я ходила в школу в папиных сапогах. И такая "нарядная" и распухшая я была одна на всю школу. И это была школа № 13. Ткнешь в меня пальцем, а он проваливается, как в тесто входит. Помню, как повели наш класс на фильм "Зоя". Ребята смотрели и плакали. Не стеснялись слез даже мальчишки. А я сидела с сухими глазами. Эту картину я видела в своей жизни каждый день. Для них увиденное стало настоящим шоком, а я с этим жила. Но никто из ребят ни разу не надсмеялся надо мной, не сказал какого-то обидного слова, не допустил непристойного жеста. В ту пору директором была Галина Аркадьевна Рыбалко. Я была очень благодарна ей, а также Зинаиде Ивановне, которая преподавала английский язык, учительнице русского языка Капитолине Дмитриевне и всем учителям, что они мне помогли наверстать упущенное по школьной программе. Русский я забыла, мой язык на тот момент был смесью украинского, польского и немецкого. Я от школы получила столько доброты, что ее не описать, не измерить. Наверное, потому я и стала педагогом и вернулась в эту школу. И всю жизнь учила малышей. И всегда им говорила, что главное в жизни – уважать людей, чтить память своих отцов и дедов и верить в лучшее и учиться".

Евгения Вячеславовна давно на пенсии. В ее трудовом багаже – 65 лет педагогического стажа, 50 лет из которых она проработала в школе № 13. Свою работу в стенах этого учебного заведения она начала в 1953 году. За это время Евгения Вячеславовна выпустила более 600 ребят. В этой же школе сегодня учится ее правнучка. Вот и правнук готовится к первому классу. А сегодня свою учительницу с Днем Победы придут поздравлять ее ученики. Многие уже давно сами стали дедушками и бабушками, но свою первую учительницу по-прежнему любят и уважают.

Поделиться:

Наверх