Ежедневные Новости
Владивостока
26 сентября
Среда

Интервью

Настоящий шансон в России не ценят, но он все равно будет жить

Автор фото: Сергей Сысойкин
Настоящий шансон в России не ценят, но он все равно будет жить

Ульяна Ангелевская: "Истинное искусство всегда найдет дорогу к своему зрителю"

Московская шансонье Ульяна Ангелевская, посетившая Владивосток с серией концертов, казалось, потрясла владивостокского зрителя, которому доводилось слышать разнообразную музыку. Внешне очень хрупкая, напоминающая рваной манерой актерской игры на сцене знаменитую Жанну д`Арк в исполнении Марии Фальконетти, в жизни Ангелевская оказалась улыбчивым и спокойным собеседником. Ульяна после одного из концертов согласилась побеседовать с корр. "Ежедневных Новостей Владивостока". Разговор, которая рассчитывался на десять минут, в итоге растянулась на полчаса. За это время шансонье успела рассказать о исконном французском искусстве, его судьбе в России и насколько сложно работать с современным зрителем, который зачастую не всегда готов к интимным разговорам.

- Ульяна, вы уже во Владивостоке несколько дней. Что-нибудь понравилось?

- Я пока только успела оценить город внешне. Мне понравилось сочетание моря, порта, старинных домов и красивых улочек в центре города. Ощущение от города какое-то цельное, хорошее. Хотя вижу, что у вас далеко не все благополучно. Впрочем, это Россия, ничего удивительного. В Москве все внешне аля-хорошо, но на самом деле… Просто, чем дальше от столицы, все становится обнаженнее. Я пока увидела небольшой кусочек природы, была на мысе Эгершельд – красивый у вас город.

- А как вам владивостокская публика?

- Хорошая публика, теплая. Было очень неловко, что мы вынесли на сцену сырой материал, и я, честно говоря, немного расстроилась из-за того, как все у нас в итоге вышло. Было всего два дня на репетиции и получилось так, что пианист не до конца был "в материале". Я уже хотела отказаться от концерта, но в последний момент передумала. Итоговое ощущение оказалось смешанным, но в целом, даже, несмотря на то, что, на мой взгляд, качество концерта оставляло желать лучшего, публика была очень терпеливой и деликатной.

- Ульяна, образ грустного Арлекина вы используете только на сцене или он и в жизни немного дублируется?

- Не могу сказать, что он полностью дублируется, но кое-где в проскальзывает. Мои собственные песни тоже не особо веселые. Как бы смех сквозь слезы – есть такой момент.

- Вы оптимист?

- Я не то, чтобы оптимист, просто верующий человек, а это немного другое. Верю, что добро когда-нибудь восторжествует. Но когда это произойдет, не знаю.

- Ваша сценическая игра своим надрывом, ломаными линиями, создаваемыми мизансценами напоминает Гамлета в исполнении Владимира Высоцкого. Откуда черпаете вдохновение для своего образа?

- Когда я думала над этими песнями, то, наверное, во многом отталкивалась от тех образов, которые складывались внутри меня под влиянием творчества тех же Бреля, Барбары, Лео Ферре, Вертинского, хотя видеозаписей последнего не сохранилось. Это возникает на уровне ощущений, чувства порой дают тебе то, что не может передать визуальный ряд.

Вообще образ довольно популярен. В частности Вертинский использовал амплуа "грустного шута". Мне всегда казалось, что у нас внутреннее родство – такие люди часто чувствуют друг друга, и неслучайно я выбрала творчество именно этих шансонье. Это искусство, которое внутренне мне близко. В жизни стараюсь быть реалистом, насколько получается и ничего не играть, оставляя все для сцены.

- Что вы хотите донести до зрителя своим творчеством – надрыв, эмоцию, интимный разговор, покаяние?

- Это хорошо сказала Барбара – "боль от жизни". Боль, которая иногда скрыта от глаз. Есть люди, которые достаточно бегло живут. Все у них благополучно и они сами выстраивают себе некую жизненную траекторию. И хоть каждый волен выбирать себе путь, мне кажется, жизнь там, где есть боль более правдивая, настоящая. Хотя бы потому, что она всегда соседствует с радостью. Поэтому мне интересны ситуации, которые заключают в себе и то и другое. Иногда нужно пройти через какой-то катарсис, чтобы получить новое внутреннее ощущение. И мне интересно, что происходит с людьми в этот момент, как они меняются, как оживает душа. У Вертинского достаточно сюжетов, когда с людьми происходит что-то неожиданное, когда они раскрываются, меняются.

- Ульяна, если рок - это бунт, джаз – эмоция, блюз – тоска, что тогда же шансон?

- Знаете, мне бы не хотелось использовать термин "шансон". Само понятие…

… Девальвировалось?

- Да, сейчас шансон ассоциируется с совершенно другой культурой и музыкой. Вообще "шансон" в переводе с французского – песня. Во Франции этот жанр до сих пор существует, хотя он уже сошел с подмостков эстрады. Сейчас все сильно американизировалось. Искусство, которое соединяет в себе музыку и слова - этого добра во всех музыкальных направлениях хватает.

В шансоне же нужно создать некий образ, рассказать историю так, чтобы внутренне перевернуть слушателя. Это хрупкое искусство ближе к театру, наверное. Жанр песни-миниатюры, стык песни и театра. Спектакль, где вас заставляют о чем-либо задуматься, изменить мнение о чем-то. Ко мне после концерта подошел молодой человек, который сказал, что заново открыл для себя Вертинского. Даже мой аккомпаниатор рассказывал, что никогда не играл шансон, считая его кабатчиной. А ведь шансон - искусство ничуть не менее высокое, чем опера. И там не нужно драть горло, потрясать всех своих голосом. Достаточно тихой интонации.

Сам жанр настолько разнообразен, что, одним словом его невозможно охарактеризовать, это значит упростить восприятие.

- Может жизнь?

- Скорее да. Это такие маленькие ситуации, сценки, которые что-то иллюстрируют из жизни, некий срез. Мне очень жаль, что в нашей стране о нем мало кто знает. Ну да, есть Лена Камбурова, она всю жизнь посвятила музыке, но этим мало кто занимается. У нас жанр начал развивать Вертинский, но после революции шансон стал, мягко говоря, непопулярен. Он слишком интимный, непафосный, совершенно неагитационного плана. А это не нужно было Cоветской власти. Потому Вертинский и уехал из страны. Пусть и инстинктивно, даже потом жалея об этом поступке, но шансонье просто не выжил бы в той России.

А потом в период диссидентсва появились барды. Это было исторически обусловлено, потому что возникла ситуация с эпохой застоя, когда у людей была огромная потребность в общении, а не было возможности высказаться наверху. Началось кухонное искусство. Люди стали брать в руки гитары, потому что песня обладает более мощным инструментарием для проникновения в душу, нежели просто поэзия. Так начинали Окуджава, Высоцкий, Визбор. А потом уже все вылилось в движение, стало частью русской культуры. Окуджава и остальные подняли жанр до уровня искусства.

По сути, жанр шансона возник в России стихийно, ему просто неоткуда было взяться. Та же Камбурова пришла к нему самостийно, потому что она всегда любила французов и их творчество. Потом появился наш театр, даже не театр, а коллектив единомышленников. Первая проба пера, попытки создать школу жанра. Увы, мы потерпели неудачу.

Но мне кажется, что это искусство имеет право на жизнь, хотя бы на исполнительском уровне. А если удастся найти того, кто будет писать песни, то будет здорово. Многие считают шансон пережитком вчерашнего дня, но я не согласна. Хотя уже во Франции, колыбели жанра, бытует такое мнение. На мой взгляд, шансон – это глубоко, интересно, и в России такой жанр должен быть. Это не просто актерская песня, вынь ее из контекста, и она потеряется. И существует лишь тогда, пока есть история, рассказ.

- Ульяна, насколько сложно настроиться на интимный разговор со зрителем, когда он приходит злой, накрученный, усталый…

- Не знаю, просто берешь и начинаешь говорить, а он начинает слушать. Для начала стоит интонацией, общением притянуть его к себе. На самом деле, каждому человеку хочется побыть самим собой. Услышать тишину, внутренний разговор, а не то, что внешне происходит. Просто люди порой боятся себе в этом признаться, им легче бежать и жить в веренице внешних событий, привычных лиц. Если мне удается хотя бы ненадолго вытянуть людей из привычного состояния, значит, я добилась своего.

- Вы давно поете?

- Вне театра я существую пять лет, но это годы мучений и хождений по мукам. Я ушла из театра в никуда. У меня не было зрителя вне сцены. Может быть, я сама виновата. Пока работала в театре, отдавала себя только ему, хотя мои коллеги выступали параллельно и на других площадках. Театр вообще очень жесток, это всегда было. Когда ты перестаешь его "слушаться", в чем-то соответствовать, тебя безжалостно выкидывают. Мало того, когда я ушла, мне отрезали все информационные пути. Но пенять не на что, может все случившееся и к лучшему.

- Насколько сложно заниматься сегодня вашим делом? Ведь, по сути, это неприбыльное занятие.

- Да это так. Мой приезд во Владивосток организовала девушка, которая до этого ни разу не занималась подобными вещами. Просто по зову души. Если говорить о более высоком, мне бы хотелось в будущем привезти к вам своего пианиста, с которым мы уже много лет вместе работаем, выбрать зал повместительнее, хотя и люблю работать в небольших аудиториях.

Я не делаю это ради денег, потому что мое искусство некоммерческое, но все же хотелось иметь с него определенный доход. Пока что все мои гастроли проходят для того, чтобы посмотреть страну. Даже в Питере и Москве нет нужных площадок, выступаю по клубам, филармониям, в сборных концертах. Сложно конечно, но не смертельно.

- Насколько меняется ваша аудитория?

- В первый раз, когда люди приходят, они еще не знают, что их ждет. Второй раз уже идут подготовленными, приводят друзей. Аудитория пока небольшая, но спасибо, что и такая есть.

Ульяна трогательно поцеловала своего плюшевого медвежонка Лу, со словами, что это ее самый лучший друг, пообещав непременно вернуться во Владивосток еще раз. Человеку, который всеми силами пытается жить в искусстве, которое большинство людей считает мертвым и ненужным, хочется верить.


Наверх